* * *

Говорила кошка, как родителю стукнуло сорок четыре,
оседлал волну, а спрыгнуть с неё — никак.
Пусто было в душе, пуще только в пустой квартире,
а под окном каток, над окном бивак, за окном кабак.

Выйди, лапочка, на крылечко, нам бы поговорить.
Да что ты, я не читаю с губ — глуха, не пишу — нема,
всё молчком, а глянешь в глаза, там в треть накала цедят чёрное фонари,
и света того внутри цепного солнца цветная тьма.

Вот она, жизнь животных во весь свой немалый рост —
тронуть её не моги, не зашипит, так плюнет в глаза,
не укусит, так убежит. Звали мессию, явился колхоз «Красный Компост»,
давит на тормоза, ревёт скаженная гармоза.

Кошка сидит на раскалённом шестке,
не всякого сверчка признающем за своего,
плачет, а не уходит, держит пять золотых в стиснутом кулаке.
И что ты купишь на них? Ну, вот разве мятое ничего.

Был какой ни на есть, вышел невесть куда —
то ли в тамбур покурить, то ли в раскрашенную темноту,
рука об руку в голове курьерские поезда
и звёзд грузовых косяк мается на лету.

Пекарю пекарево, булочнику лепить
лезвия изо льда, деревянный хлеб.
Встал на волну, так и ушёл по степи —
ни карамельки в кармане, ни следа в золе.

8—9.07.08

* * *

Открой-ка напоминалку, глянь, не возник ли там,
допустим, я или некто, на меня похожий.
Не возник? Вот и ладно. Стало быть, всем цветам
предпочитающий их отсутствие человек без кожи,

не каждый охотник, никак не желающий знать,
кто где сидит, не вышел на след и не устроил засаду.
Теперь закрой органайзер. Страниц его белизна
раздражает глаз. И ничего туда не пиши. Больше уже не надо.

7.06.08

* * *

Ты время-то прикрути —
бабочки на него летят,
разные мотыльки,
созвездия рыб и птиц,
медведи, люди, кроты.

Слышишь, потрескивает кругом?
Их пепел выстелет новый континент,
и целое время можно отдать посадке деревьев
в холодный сухой огонь,
чтобы не развеяло по ветру
закреплённое пройденное.

5.06.08

* * *

В сером небе след твой отсвечивает голубым,
но ты не бог — такая работа твоя —
тропить для тамошних поездов.

Города вздрагивают по краям земли,
моргает пересохшие глаза — ветер и ветер к центру,
а ты не ложись на самом краю земли, не засыпай —
проснёшься и не будет тебе дна,
будешь падать без верха и низа, без сторон света
так медленно, как время.

5.06.08

* * *

Мне ничего от дерева не надо.

Когда вернусь из этой кругосветки,
построю дом и посажу сосну,
секвойю ли, в зависимости от
того, где будет этот дом стоять.
Нигде не будет. За бортом канал,
соединивший Нил и Миссисипи,
и поезд продвигается в канале
как посуху, как выстреленный камень.

Ни яблони, ни вишни (за окном
заходит солнце и зайти не в силах —
отчаянно пружинит горизонт)
не надо, только тень и запах хвои,
поэтому сосна и можжевельник,
и рыжая ковровая дорожка
расстелется на рыжем кирпиче
сама собой через зелёный год.

2.06.08

* * *

Кошка-норушка,
крышка-мурашка,
мышка-квакушка,
плачешь в подушку.
Сгинь, замарашка!

Ладно ли братцы,
сладко ли спится,
вольно ли вам спиться?..

Солнце на спицах.

Пой, но тихонько,
пей, но негромко,
бей не до крови,
спи где попало,
лето настало,
как покрывалом, снегом июньским землю прибило.

Что ты тут ходишь,
где ты там плачешь,
кто тебя холил,
кем я был начат,
кем был закончен?

В кассу ли, в рифму,
важно ли, влажно,
с сором бумажным
в сиреневом ритме
спляшешь однажды.

26.06.08

* * *

Рябило и радело,
дебело и любило,
ходило и на дело,
к полуночи забыло,
а заполночь пробило двенадцатые склянки.

Железная дорога
рогами упиралась,
нетрезвая немного
накатывала жалость.
Ревело и гудело по компасу, по карте —
все азимуты к чёрту.

Весь синтаксис насмарку,
синоптикам синопсис,
секстанты — музыкантам,
солярку — маркитантам...
Нас повернуло навзничь, нас вовсе разбросало.

26.06.08

* * *

мне белка на плечо спустилась
сказала знаешь под ковром
живёт такой скажи на милость
что не объедешь топором

что не изгладишь изголовьем
и не пошлёшь на восемь букв
я рыком проводил коровьим
её дымящую в гробу

трубу судьбу и сикомору
и просочился под ковёр
где от весны и до упора
взрастал трёхцветный мухомор

где проживали дети злые
и замышляли целибат
и девочка с глазами вия
бродила как на брата брат

там на неведомых дорожках
гуляли вьюноши в обложках
и в супе кот как суп с котом
любовь заначил на потом

двенадцать белок окружали
дорогу смутную мою
притом о чём-то хрипло ржали
я их за это воспою

и проведу многоугольник
из пункта ы куда-нибудь
когда непоправимый школьник
вонзит мне клык в худую грудь

гитару буцефал терзал
и всех забуцефал до колик
но тут явился синий кролик
и вмиг притих пустой вокзал

и я вокзал и заливал
мёд пиво водку и бряцало
в кимвалы вилы и зерцала
и напевал девятый вал

над всей страною шерстяной
где белки сходят как наитья
о сколько чудного открытья
готовит нам приплывший ной

и всякой твари по холмам
бредёт прицельно и несыто
попарно и почти открыто
как бы ночной универсам

с напитками и пахлавой
восславим же меня героя
поскольку завтра пала троя
а я вчера ещё живой

26.06.08

pitirimsorokin

kasmudis

* * *

Лоб говорит, что больно,
глаза говорят, что плачут,
мир прорастает в наушниках
разными голосами —
о навсегда испорченной погоде.

Скажи, что будет дождь
(и будет дождь),

спой о сугробах в зале ожидания
(Что там забыл снег?
Кого может ждать?
По этому пути больше не ходят даже поезда
И только талая вода течёт под мраморную стену).

Зуммерами и замороженными розами
прорастают амбушюры.

Женское говорит о свободе всего от всего,
мужское произносит победу всего над всем,
дорога к реке опоздала на пять минут,
река приносит неожиданны гостей без цвета и запаха,
воздух выпалывают от последней морзянки,
как репу от последнего сорняка.

(1. И посадил дед репку.
2. И вот выросла она большая-пребольшая.
3. И вот хорошо весьма).

А колобок полярного светила
ушёл даже от полярного медведя.
И был вечер.

25.06.08

* * *

Четыре ноты конечных ушли в песок.

Срединных три —
в отпуске до весны —
впитались в снега.

И только остальные двенадцать
как вышли первыми,
так и остались
додекатонической радугой,
недопетым мостом.

24—25.06.08

* * *

Так мало ночью градусов тепла,
так много днём не мальчика, но мужа,
и провиденье отражает лужи.
Была надежда. Вот совсем прошла,

как с белых яблонь серая махра,
как дым отечества из паровозной топки —
шашлычный, и за лагерные сопки
спешит звезда, чтоб не взойти с утра.

В бутылях пыль, закуска разошлась
по комнатам и утешалась храпом,
крысиная торчит на кухне власть
и потолок до крови исцарапан

неведомым, но грозным пасюком,
уйди-уйди в динамике хлопочет,
подкозырёк сидит под козырьком
подъездным. И ему — полярной ночи.

20.06.08

* * *

Жить ему уже совсем не хотелось,
но оставалось ещё довольно,
чтобы перестать плакать
и призывать к себе ту,
которая всё равно не минует,
и оставалось время подумать,
что он будет есть завтра на ужин
и куда выносить мусор,
и куда звонить, когда почувствовал запах газа,
и как отвечать на телефонный звонок, когда отвечать неохота.

Петь он давно разучился —
растренированность, демотивация, поле,
где бы он мог присесть, и без него кишело народом,
добрым внутри, но неприятным снаружи —
то и тормозило, что неприятно;
но в горле всё время что-то сипело,
булькало и клокотало,
и хрипело — наверно, начинался воздух,
заполняющий вакуум кухни
доисторической тишиной в кубе.

Больше нечего и рассказать —
бытие определяло сознанье,
сознанье мутилось,
в нём проступали прожилки
горного хрусталя и полевого шпата,
вкрапления руд, и порода скрипела —
известняк, огнеупорная глина, сланец,
сквозь которые всё же были видны звёзды,
а возможно, капли воды, падавшие с незакреплённого свода.

12.06.08

* * *

Незнамое что-то
(не спрашивай, кто и когда)
всё ходит кругами
(не спрашивай, что оно ищет),
всё плачет, и слёзы его
тяжелы, как визит кредитора,
как долг перед Родиной, как перестук поездов
товарных (не спрашивай, кто и зачем его ищет),
как их перекличка, поверка, как азбука Морзе
в басовом ключе (и не спится под эти трезвучья
тревоги, под бледное, лунное пенье
прожекторов).
Здесь дом был когда-то, теперь же вокруг только сад —
разросся и дик, распластался и стал полулесом,
и яблоки мелкие падают, словно солдаты
шагают, но сбились с ноги — постоят и опять
куда-то идут (и не спрашивай, где их зароют,
совсем одичавших).

6.06.08

* * *

Лионель ходит кругами и думает:
вот я человек простой и почти пустой,
пусть и имя у меня львиное до некоторой степени.
А нешто рявкнуть?

И рявкает.

С неба сыплются звёзды,
из сада летит листва,
крыши подпрыгивают на ветру,
старшая дочь католического священника Каталина
делает лужу на брачном ложе.

Хэппи-энд.
Всё не так просто.
Лионель находит себя.

2.06.08

* * *

Критический максимум слов у подножья реки.
А ты говорил: водопад. Это груда камней,
текущая вверх, становящаяся со временем
грудой облачной.

Здесь не принято дышать — испаришься,
здесь не нужно разговаривать — кто услышит?

Эти слова скатываются друг по другу, как пустые бутылки
в пункте приёма стеклотары,
в бездонную бочку (смыслов?).
Скоро найдётся обруч и ещё обруч, и ещё,
скоро найдётся затычка к бездонной бочке —
всё равно вытечет, никуда не денется —
с той стороны, где не увидишь.
но может быть, запах будет иным,
может быть, в этой бочке хранили херес...

27.05.08

* * *

Вскипает кофе на зелёных углях.
Сколь тяжек, столь и колок, на дворе
чугунный век, и струны на меху
молчат, как плачут. Чёрная листва
пятнает небо, не желая падать,
плывёт, как дым дымов, как туча туч.

Такая осень. Чёрное бело,
когда случайно в зеркало заходишь,
но серое в нём остаётся серым.

Когда пройдёт пора домохозяек
их злые телевизоры умрут,
наступит тихий час дворогостей
под люстрой расписного винограда,
но этот двор становится ничей,
меня его собаки не узнают.

25.05.08

* * *

Топ-менеджером низшего звена
не стать мне — руль мой не гидроусилен,
и пальцев, чтоб от моря и до моря
распространить, слегка недостаёт.
И не люблю я жирный запах нефти,
а тот, кем я не стану никогда,
не отличит бензина от бисквита.

Ещё не стать мне женщиной в летах.
У них такой своеобразный юмор,
у них такие яркие причёски,
они так любят собственных детей,
что истинно мороз дерёт по шкуре, —
как собственность на средства производства,
как тот Колумб, что возит черепах
в заплесневелых трюмах каравелл,
а после потребляет их на завтрак.

Зато порой я вижу по ночам,
что сон мой не имеет продолженья,
и просыпаюсь, и ползу на кухню,
где горек даже голый кипяток,
и там живёт тоска в радиоточке,
скребётся предрассветным метрономом
и говорит, что говорит Москва.

Итак, о чём нам говорит Москва?
О том, что президент, что нефть, что в школе
начнём войну, как азбуку учить,
что кризис перепроизводства слова
то неизбежен, то закономерен.
Об этом можно долгими словами,
но лучше взять себя на поводок
и вывести в аллеи, где дожди
проели снег и землю до метро,
и где подземный переход без крыши
автомобиль спешит преодолеть,
в нём менеджеры среднего звена
стремятся угодить в глухую пробку,
собой замазав выходы и входы,
как тестом закупоривают ёмкость,
где варятся пельмени по-сибирски.

Варись-варись от мала до велика
в стране вечнозелёного всего,
что чуть разумней плесени, что чуть
непуганней бухого браконьера,
медведю преграждающего путь.
Медведь кричит, ему хотелось жить,
а выпало сражаться с дураком
за собственное имя и, похоже,
достоинство.

Скажите мне, зачем
подземным переходам строят крыши?

19.05.08

* * *

Под сенью лиственных дерев
ты процветаешь, околев,
а я рычу, как голубь мира,
в тени трактира и сортира,
мой копенгаген на заре
трещит о красном фонаре
и синтетическая лира
ревёт и стонет во дворе.

Моя печаль светла, как днём,
её бездушен окоём,
меж бастурмой и сулугуни
мы пропадём однажды втуне.
Непобедима бастурма,
превносит частности в дома,
а раскудрявый сулугуни
цветёт, и в околотке тьма.

15.05.08

* * *

Мама, что мы будем кушать, если выпадет роса?
Будем тело брить и душу, и особо волоса.
Слышишь лампы звон паяльной, чьи подвески так хрустальны?
Этой музыке печальной вторит тихий храп из спальни.

Мама, что мы будем делать, если спички пропадут?
Будем душу мыть и тело, будет тяжек ратный труд.
Станут мёртвых аллегорий продавцы ходить кругом,
и на спиленном заборе нарисуют отчий дом.

Мама, что мы будем строить, коль по валу план придёт?
Будем спать, скрипучих коек будет вязок синий мёд.
Спи, нето прибью поленом, наподдам, как хвост трубой,
а нето проснётся Ленин-Вместе-С нами-Голубой!

15.05.08

* * *

Научите меня прозревать гуталин,
а ещё кормовой фибергласс.
Я занудное чудище спящих долин,
всё промокшее, как водолаз.

Вурдалаки в ночном канделябры пасут,
в красном небе цветут огурцы.
В чистых водах себя отразил Страшный суд,
испугался и отдал концы.

Опишу ли, как выдры по тундре бегут,
плавниками красиво гребя?
Синкретических кроликов след на снегу
дружно выведет вас из себя.

Не роди меня, мать, на потребу стране —
на её саблезубом лице
спорадический кризис, а помощь извне
обкурилась бобов на крыльце.

Из последнего в мире тупого угла
перегары струятся окрест,
и такая повсюду утробная мгла,
что не хочешь, но бросишь насест

и взлетишь, кувыркаясь, как геликоптер,
препинанье забыв до утра,
и такая повсюду гармония сфер,
что давно утопиться пора.

15.05.08

* * *

Сбоит? А ты сахарку в керосин,
песку в подшипник — пройдёт.
Не хочет идти — сам поди в магазин,
не пиво купи, так мёд.

Течёт по усам, а ты рот закрой,
молчи и стесняйся вслух.
А серое небо над головой —
так это ж одно из двух.

По нижнему небу летит река,
по верхнему вверх ногами трамвай —
грохочет пи-эр колёс,
а посередине плывут облака,
синея меж ними, растёт трава,
и ломит глаза от слёз.

Закапай в глаза желудочный сок —
глядишь, удастся прозреть.
В последнем небе наискосок
прошла ракета марки «Восток»
и «Чайка» пищит «Заре»:

«Таймыр! Таймыр! Давай, вызывай!
Простукивай каждые три часа
шершавую пустоту!
Землёй набита моя голова,
трава у дома, на ней роса,
а за бортом шуршат голоса,
и привкус железа во рту!

Ну-что-же-ты-где-же-ты-точка-тире!»
Так «Чайка» пишет «Заре».

14.05.08

* * *

И когда я уже отходил ко сну,
он всё ещё продолжал произносить
длинно и витиевато
в том смысле,
что жизнь коротка.

Стоило ли так тратиться?

14.05.08

* * *

Ты как-то недостаточно звучишь.
Хотелось скрипки, а случилась туба,
и каменный мундштук вцепился в рот,
и в горло заползли ионы меди.
Вдыхаешь кремний — выдыхаешь медь.
Ты как-то недостаточно...

Из всех,
мной слышанных, всем не хватает звука,
и только на отбойном молотке
играет ночь, и флейты тормозов
всё об одном и том же — преходящем,
и сальный свет светильных галогенов
пятнает мельтешенье облаков,
над скученным, над скучным
над тучным полустоном-полухрапом.

13.05.08

* * *

Если ты питаешься только одним словом,
именно это не переварить —
пятое за день.
Оно ляжет на дно чугунной пушкой,
сквозь него будут прорастать рыбы из камня
и кораллы выйдут на берег, ветвясь, —
рассветно-зелёные —
говорить о чугуне и стали,
как об усталости и чувстве вины.

Камень теряет способность сверкать,
падая на дно моря, — даже на малую глубину —
не хватает дыхания.

Нет, это неправильная диета.
Лучше так:
возьми немного воды, выжатой из каракумского песка,
возьми немного хлеба — светящегося зеленью.
Хлеб — это такая ягода, на вкус — медь.

Возьми немного,
а остальное раздай нищим,
пересчитывающим золото, ходящее на кукане кругами.

Только им нечем расплатиться с тобой —
разве, кто-то заплачет.

Разве кто-то заплачет?

Заплачет.

13.05.08

* * *

Хотите, я и вас прощу?
Мне просто не о чем жалеть,
мне просто нечего желать.

Где бродит серый волк любви
(и вас к себе он заберёт),
под скрип рептильный и сухой,
под дудки недреманных змей,
пойдёте в пляс, затем в поход
и там оставите себя.

Хотите, я и вас, и вас —
прощу, пусть не о чем — спою,
пусть некуда, но я уйду
от вас, от нас, от всех, кто есть?

Кто хочет есть — не может спать,
кто хочет спать, тех голод жжёт,
а сон придёт из-за спины
он станет цепи размыкать,
но ржавчина не хочет петь
и ржавчина не зазвенит.

Хотите, я и вас, и тех,
что в стороне?.. Да где вас взять,
чтоб не простить, так хоть понять?

И по течению плывёт
гитара-женщина-фрегат,
и у неё полсотни струн,
а паутину между струн
не оборвать, и там, внутри
такая радуга, что глаз
отказывается смотреть,
перегорает со щелчком,
и словно отключили звук.

И лампы глаз ложатся в дрейф,
и парус голоса обвис.

Хотите, я и вас, и вас...

13.05.08

* * *

С говорящего неба срываешь
не-слово-цветок — не-цветок —
металлический ковшик луны
по дороге расплещешь до дна.

Даже и не заметишь, как оно умолкло.

Ёлочные шары инея,
ветви инея.
Роса.
Пар.

И зеркальная пыль устилает траву,
и колко ногам ходить по замёрзшей ртути.
А к вечеру серое — пыль на остывающей тропе.

Металлическим лунным ситом,
катодной светильной сеткой
вполнакала гуляет по верхнему миру и падает в средний,
в нижнем — сновидения корней,
выцветающие к сентябрю до пепельного.

13.05.08

* * *

Стигматы Фатиме, и мрамору колени,
но, выдавив коленом небо, скажу: «Не верю»,
стирая мрамор о колени, скажешь: «Не верю»,
и в новой базилике известняк
из белого кирпичным станет,
и в новой базилике десять тысяч
увидят не раскачивающееся солнце —
осколок зеркала на поверхности штиля.

13.05.08